Млечный путь. История первая.

Автор: Игорь Широков

Впервые опубликовано на сайте: http://www.topos.ru/article/proza/mlechnyy-put-istoriya-pervaya

 

Сценарий полнометражного художественного фильма.

Литературная версия 

 

Все права на использование данного произведения принадлежат автору.

Москва 2004- 2011 год.

Пролог. Титры.

 

Звезды. Большие и яркие, от края до края. Вот одна вспыхнула и упала, за ней вторая, третья — горизонт осветила. Нет, не звездочка – слаба она для такого света, это фары вдалеке зажглись. Все ближе, все светлее, слепят уже. Ветром обдало, встречный грузовик промчался. Визг тормозов, машину развернуло, вторая в кювет съехала, ящики на обочину высыпало. Но, обошлось, без аварии.

— Куда несет, не видишь? Еле успел свернуть! — послышалось вдалеке.

— Прости, братка, — закемарил…

— Прости… Бог простит.

— Со всеми бывает, вторую тысячу мотаю без сна.

—  Давай, помоги лучше ящики закинуть, вылетели за борт.

— Давай.

Водители хлопнули дверьми, пропали в темноте.

— Один, второй, третий… вроде все.

— Не разбили ничего?

— Да нечего бить.

— Ну хорошо!

— Будь аккуратней дальше!

— Буду. Счастливо, братка!

Хлопнули двери. Машины разъехались в разные стороны. В кювете темнел еще один ящик – не увидели за холмом. Крышка валялась в стороне. В ящике лежала красиво одетая кукла и смотрела фарфоровыми глазами на звезды.

 

 

 

 

  История первая

 

 

 

 

— Зёма, водичкой угостишь?

—  Свою иметь надо!

—  Я уж сутки на колесах…

—  Да на, держи… впервые тут, птенчик?

Вода была горячей, воздух был горячий, но небо было по-прежнему синим, и это подсказывало, что мы на планете Земля, и сдохнуть просто так повода нет. Сделав несколько глотков, я вернул фляжку сержанту.

— Да, занесло перед дембелем.

Сержант усмехнулся, забрал фляжку. Где то вдалеке раздался крик “По машинам!” Покачиваясь, перед дверью, я нашел в себе силы забраться в кабину. Все было липким, пыльным и горячим. Сутки без сна делали окружающий мир чужеродным. Хотелось спрятаться в себя, сжаться до крошки, до атома, провалиться внутрь, чтоб не видеть, не чувствовать, забыться. Рядом взревел дизель, обдав копотью и вернув в реальность.

Танк, два бронетранспортера и пять машин с продовольствием и боеприпасами,  составили мне компанию до завтрашнего утра. Только сейчас мне пришла мысль по поводу собственного груза. Что же я везу такого секретного, если на границе меня даже не проверили? Опыт просмотра американского кинематографа, смешанный с чтением советского детектива, вычислял самые сверхъестественные комбинации и придавал бодрости тугим от бессонницы мыслям. Современного оружия в нашей части не было. В боксах ржавели старые тягачи, а парк был заставлен пушками образца пятьдесят третьего года. Часть жила перманентной стройкой, караулами и судами чести над прапорщиками, пойманными на воровстве. Кроме стратегической тушенки, стройматериалов, воровать было нечего, да и вряд ли командир кадрированной дивизии, расположенной в средней части России, мог послать в боевую воздушно-десантную часть в Афганистан, например, две бочки водоэмульсионной краски.  Я огляделся по сторонам. Сомнения не было, красить здесь точно было нечего. Вокруг песок, вдалеке горы, впереди металлическое чудовище на колесах – то ближе, то дальше. Остановиться б, поспать хоть часик. Закроешь окна – жара дикая, невозможно в кабине находиться, а с открытыми – пыль песчаная слепит, в нос, в уши, во рту хрустит – не отплюешься. Как здесь наши ребята существуют? Эти то, аборигены, с рождения привыкли в песках тасоваться… с верблюдами… блин, не уснуть бы. Глаза забивал песок, приходилось ногтями его выковыривать, гимнастерка и штаны были мокрыми от пота. Постоянные остановки. От границы то всего километров двадцать отъехали. Снова стоп. Мимо пробежал лейтенант, маша руками — «Двадцать минут стоим, ждем вторую колонну». Двадцать минут! Я уткнулся бровями в руль. Двадцать минут счастья!

Я провалился в бездну. Подо мной проплывали странной формы материки. Один был в виде креста, внутри него зияла черная пустота. Он горел медленным огнем

и тот огонь был вечен. Я пролетел сквозь, в его недра. Темноты там не было, наоборот меня пронизывал серебристый свет необыкновенной яркости. Я стоял в сказочном саду на серебристо-зеленой траве в потоке лучей. Вокруг, на лошадях, гарцевали женщины в белых одеждах. Все удивленно смотрели на меня.

—   Боже, как они красивы! На земле таких не встретить…

Одна из них улыбнулась и протянула мне руку. От ее руки исходил пьянящий аромат, прикосновения кружили голову, горячие цветные волны катились по телу снизу вверх. Через плечо у нее была перекинута брезентовая сумочка с крестом.

— Ты медсестра, — спросил я, и голос мой звучал эхом, — ты пришла меня спасти?

Она держала меня за руки и улыбалась. Глаза её лучились светом.

 

 

И были тогда  июнь, и было жарко. Голову пьянил запах росы, а перед глазами стрекотали, прыгали, ползали всякие букашки. Ритм индийских барабанов добавлял импрессионизма в божественное предназначение этого чистого мира, время отставало ни то на секунду, ни то на две. Вопреки моему телу, отчаянно рухнувшему в зеленую бездну травы, каждая козявка  точно знала, что ей делать, куда лететь, и это восхищало. Бабочка-крапивница села рядом на высокую травинку познакомиться. Травинка прогнулась, бабочка взмахнула крыльями, но не улетела. В ее маленьких глазках горел огонек жизни, она шевелила усиками, с интересом рассматривая меня. Я предложил бабочке пересесть, на сорванный цветок ромашки. Мое желание ускорить отношения, оказалось как всегда преждевременным. Она отказывала мне, перелетая с одной травинки на другую, делая вид, что мою ромашку не замечает. Барабаны усиливали наше взаимное влечение. Как это знакомо! Теперь надо показать, что мне она не интересна, и она сама… бабочка резко впорхнула вверх, передо мной выросла чья-то тень.

—  Даа иии…

Далекое эхо заставило содрогнуться, ощутить душевную боль. Сорвав наушники, я выскочил из иллюзий, как рыба из воды. Новый мир ударил в лицо сапогом жесткого реализма. Напротив стоял злой майор. По плацу строем маршировали новобранцы.

—  Дарин, тебя комдив ищет, придурок.

Надо было принять роль придурка. Я лениво застегнулся и выключил плеер.

—  Че, домой штоль?

Майору было скучно на меня смотреть, такое он видел каждый день из года в год. Ему было жарко, он морщился, хотел домой к жене и мечтал о пенсии в сорок пять.

—  Давай бегом, дембель, а то последним уедешь.

Слова майора сквозили неуверенным уничижением. Комплекс маленького Наполеона в армии поощряем, и называется командой. Я трусцой побежал к штабу, все-таки КОМДИВ зовет. На плацу затянули песню про две весны. Звучала она не оптимистично.

 

 

Быть водителем комдива в армии почетно. Это как член семьи: отвозишь его детей куда надо, жену на рынок. Только я знаю, где искать его по тревоге, когда дома все считают, что он на службе, только я в курсе, на чью дачу он посылает третью роту строить парник, и только я имею ключи от его кабинета в штабе, и могу бесплатно звонить в Питер своим подружкам через коммутатор ГЕНШТАБА.

 

—  Давай, Серег, быстрей.

Комдив что-то писал, даже на меня не взглянув.

—  Дело такое, буду краток. Берёшь в парке новую Шесть-Шесть, она уже загружена, получаешь у дежурного «зеленый коридор», знаешь, с ним ни кто тебя не остановит, ни военные, ни ГАИ. Через двадцать четыре часа ты должен быть в Кушке, знаешь, это база отправки в Афганистан. Оттуда, с нашим караваном отправишься в Кандагар. Через сорок шесть часов ты будешь там. В Кандагаре расположен десантный полк под командованием подполковника Маркелова. Лично ему передашь груз и конверт. Возвращаешься, я подписываю дембель и летишь домой. Вопросы есть?

Комдив запечатал конверт, передал мне.

Такого поворота событий я не ожидал.  По молодости и по дурости я просился в Афган, но уже месяц я ощущал себя дома, и за неделю до этого попасть на войну? Комдив видел мой потухший взгляд, пауза выдавала обиду. Я будто рассматривал конверт, он как бы отдал приказ.

—  Да, спасибо за молодого водилу, кажется, нормальный парень. А тебя – тебя я посылаю, потому что это во многом личная просьба.

Во мне стала появляться жизнь. Он не был злым по отношению ко мне. Можно было отправить любого бойца из водительской роты, но если он  захотел, чтоб это был я, значит, так было нужно. На прощание я ему улыбнулся.

 

Я понимал, что спать не придётся. Отмахать на шестьдесят шестом почти три тысячи километров – не шутка. В наушниках играл грязный блюз. Небо было бездонно синим, по стеклам, широко форматным кадром, скользило русское раздолье. Думать не хотелось, хотелось только смотреть по сторонам.

Движение по трассе на военной машине в одиночку усиливает чувство собственной значимости и свободы, но если его не культивировать, то дорога и дорога. Давишь вперёд, иногда останавливаешься свериться с картой. Мысли сверлят голову, потом совесть за свое берется. Эта так не отпустит, не… как начнет возить мордой по грязным тропинкам прожитых дней, зацепиться крюками, якорь воткнёт поглубже, аж дрожь берет.  А плюнешь ей в пазуху,  взбудораженный совестью, ум уже с фанатизмом  рисует фантастическое будущее, да только верить ему нельзя — где фантазия побывала, реальности не место и о чем мечтал, то не сбудется, или сбудется как-то по-другому. Получается, бессмысленны эти дорожные переживания. Надел крылья, полетал, посмотрел, отвернулся и забыл.

В темно-лиловых стеклах мелькали пирамидальные тополя.  Насколько велика Россия, настолько же стыдно перед предками, оставившими на нас эту землю. Что мы можем к этому богатству прибавить?

Я мчался вперед, отданный собственным мыслям. Впереди кто-то стоял на дороге у машины и махал руками, желая меня остановить. Военному с карточкой зелёного коридора строго-настрого запрещается останавливаться и даже разговаривать с людьми на вынужденных остановках. Инструкции я знал, и, посигналив, постарался объехать… но… машина была санитаркой, и в кювете лежал перевернутый на крышу «жигуль», а рядом с ним колдовала женщина в белом халате. Тормознув, я дал назад. Парень в спецовке, подбежал к кабине:

— Браток, помоги. Парню руку придавило, вытащить не можем.

Вдвоем, мы раскачали «жигуль», помогли парню выбраться. Он матюгался и не мог себе ответить на вопрос «почему именно он так попал!». Пока врачиха накладывала ему шину,  мы сели покурить.

— Тебя как звать то?

— Серега.

— И меня Серега… Авданин. Далеко едешь?

— В Афган.

— Не бывал.

Молча докурив одну сигарету, мы простились, как братья.

 

 

Рев танкового двигателя вытащил меня из тела. Грязный свет фар резанул бритвой по печени. Силуэт в военной форме  что–то кричал мне сквозь шум гусениц проезжающего танка. В лицо ударил поток копоти сгоревшей соляры. Я успел открыть дверь, чтобы вытошнить. Жить не хотелось. Укусив себя за губу, я попытался обрести хоть какие то чувства. На вкус кровь оказалась соленой. На гражданке такое состояние лечится только пивом. Летеха запрыгнул на подножку шестьдесят шестого, распахнул вторую дверь и загрузил мне огромный рюкзак.

— Солдат, возьмешь медика. Она в ту же часть едет. Там эпидемия кишечная, очень ждут лекарств.

— Да я по инструкции не могу, спецгруз…

— Я тебе… бля… довезешь живой и здоровой, понял?

Я мог бы возразить лейтенанту, но когда она оказалась в кабине моей машины, время остановилось. Я смотрел на неё, она на меня. Колонна тронулась, а мы смотрели друг на друга, не отрываясь. Сзади сигналили.

— Меня Света зовут…

— А я – Серега…

— Ну, поехали? – как бы вопрошающе, спросила она тихим голосом.

Придя в себя, я переключил передачу, рванул за обгоняющим меня БЭТЕРОМ. Вокруг тряслись черно-белые каменные постройки. Впереди железными гусеницами крошил камень тяжелый танк, на нем, обвешанные оружием бойцы, в выцветших гимнастерках, курили шмаль.

Какое то время мы ехали молча. Я незаметно кидал на неё взгляды, не зная с чего начать разговор, она смотрела в окно в затягивающую мир темноту наступающей ночи.

— Свет, а ты откуда сама?

Она повернулась ко мне. Мне показалась, что ей тоже хотелось со мной говорить.

— Из Москвы.

— Даже не думал, что такие девчонки у нас в армии служат.

— Какие такие?

— Ну, красивые…

Она засмеялась, я почему-то тоже. Мы хихикали, поглядывая друг на друга.

— Я неделю назад медицинский закончила, нужно было выбирать, где практику проходить. Решила, что лучше два месяца здесь, чем два года в провинциальной больнице.

— Не страшно сюда?

— Жизнь – она такая: сегодня ты есть, завтра тебя уже нет, — задумчиво ответила она.

— А я должен быть домой, в Питер ехать, а меня в последнее спецзадание, отправили. Некому было доверить важный груз, — со значимостью сказал я и сам же рассмеялся над своей интонацией.

— Секретное оружие? – поддержала она мою иронию.

— Супер секретное!

Мы снова расхохотались. Нам было хорошо вместе. Наша колонна и мой Шесть-Шесть двигался в черную бездну, разрезая фарами волны холмов. Но в кабине у нас был другой мир. Мы рассказывали друг другу разные глупости и смеялись. Какое счастье, что мы оказались вместе, в этой военной машине, в этой ужасной азиатской стране.

— Давай через два месяца встретимся, я за тобой в Москву приеду, — предложил я.

— А тебя девушка не ждет дома?

— Есть подружки сокурсницы, но ничего серьезного.

Она взяла мою руку и посмотрела на меня, как будто сквозь слезы.

— Сережа, я знаю, ты очень хороший, и я не против… только, пожалуйста, давай выберемся от сюда живыми.

— Ты чего, Светк, конечно выберемся!

— Ты не знаешь, сколько ребят тут гибнет. Газеты все врут. Я видела статистику, я не могу об этом рассказывать, но я хочу, чтоб ты понимал – тут смерть, каждую минуту, каждую секунду. Еще эта инфекция!

— Светк, а чего за инфекция?

— Кишечная. Лекарств против нее нет. Вот – везу новое, не испытанное толком. Не знаю, поможет ли, и сама страшно боюсь.

Я обнял правой рукой её за шею, поглаживая нежные волосы, левой крутил баранку.

— Сереж, можно я на рюкзачке посплю, у меня завтра самый тяжелый день в моей жизни.

Она положила голову на рюкзак. Я нежно гладил рукой её плечи, и старался аккуратно вести машину, объезжая камушки и ямы. Мы двигались через ночь в безысходность, но мы уже были вдвоем. Почему-то спать мне уже не хотелось. Я чувствовал рукой её дыхание и наслаждался этим ощущением.

 

Путь к  Кандагару лежал через тоннель. Мы подошли к нему к рассвету. Когда-то, нашим ребятам в нем устроили западню. Погибли все. Теперь этот тоннель с обеих сторон тщательно охраняли, но сожженная, искореженная техника перед въездом в подземелье нагоняла жуть. Лучше о том, что здесь произошло, было не думать. В те времена я был еще мал, в газетах о наших потерях не писали, и лишь старшие друзья по двору, пришедшие на дембель из этих мест, под водку рассказывали, плача, о случившемся. Думаю, все в нашей колонне в эту минуту вспомнили о Боге. Светка мирно спала на рюкзаке и, наверное, видела совсем другой мир.

 

 

Мы расстались с колонной у КПП воздушно – десантного полка N 4653. Я спрыгнул с машины, едва устояв на ногах. Мир вокруг меня плыл, твердь покачивалась. Двое суток без сна парализовали чувства и мысли. До истерики хотелось увидеть этого Маркелова, отдать ему конверт и провалиться, куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда, желательно со Светой. Светка терла глаза и улыбалась из кабины утру.

Десантник, зевая, глянул на мои бумаги, показал жестом куда двигать. Я двинул.

В точке назначения я оказался на час раньше. Хотелось себя хвалить. Еще два дня назад я валялся в июньской траве, читал книжки, ожидая документы на дембель. Замену себе я подготовил, и мне уже нечего было делать в армии. Я видел себя дома, меня ждала мама… Как я сюда попал, зачем Господу угодно было заслать меня в этот чужой злой край? Техника, накрытая маскировочными сетями, ящики с боеприпасами, подземные блиндажи… сверху неумолимо жгло зверское солнце. Может быть, все это было надо, чтоб встретить её?

— Светк, тебе куда тут надо?

— К начальству, чем старше, тем лучше.

— Давай только не теряться, разберемся с делами и встретимся.

— Конечно, Сережа.

Нас остановил часовой. Высунувшись из кабины, я высокомерно произнёс:

—  К подполковнику Маркелову… посылка… лично в руки…

— А девушка?

— Медик, лекарства с большой земли везет.

Часовой проверил пломбы, ехидно улыбнулся.

—  На обратном, с тебя – склянка.

Его слова я воспринял за наглость. Я дернул вперёд. За мешками с песком возникло нечто похожее на штаб: вход в подземный блиндаж,  высокий навес, толпа офицеров. Офицеры

обступили,  сделанный на ящиках из-под снарядов, стол.

Заглушив мотор, мы вылезли из кабины. На нас никто не обратил внимание. Я подошел к столу. Мне показалась, что все, что на нем было, это личной подарок Английской королевы воинской части N 4653. Такого обилия иностранных спиртных напитков я в жизни не видел.

—   Товарищ младший сержант, что вы хотели?

На меня вопросительно смотрел молодой майор-десантник, слишком молодой для его звания.  Его глаза светились проницательным умом, и привычную роль придурка с ним  играть не хотелось. Я отдал честь и кратко изложил цель прибытия.

—   Маркелова… ну мы его все ждем, у Василия Ивановича сегодня день рождения.

Последние слова его прозвучали с особой гордостью.

—   Я так понимаю, что вы с подарками?

Я пожал плечами. Вариант с подарком мной просчитан не был.

—  Не видел, грузили без меня…

—  Ну, вскрывай, посмотрим….

Я направился к машине.

— Ура… Ура… подполковнику Маркелову – ура…

Обернувшись, я увидел идущего к столу, широкоплечего улыбающегося офицера. Все ему аплодировали, он держался достойно.

— С Днем… ро… жде… ни… я, — прогремели хором голоса.

— Здоровья и долгих лет командиру!

Как водитель Комдива, я часто посещал дни рождения высшего офицерского состава своей воинской части. На природе, в домах и ресторанах, все было одно и то же, все напивались до свинячьего состояния, рассказывали похабные анекдоты, потом лапали баб, называя это танцами, за тем кто – блевал, кто — засыпал, кого бычило подраться. В этом состоянии я их и развозил по домам, точнее, по каким-то непонятным квартирам, куда чаще всего их не пускали. Здесь, рядом с Кандагаром, все было по-другому. Глядя на этих офицеров, я не мог представить привычный сценарий. Каждый из этих людей был заряжен  необъяснимой энергией, и даже выпив все, что было на столе, вряд ли кто из них даже показал бы, что пьян.

Я содрал пломбы, откинул тент. В кузове лежала одна большая коробка.

— Ну что, я прав? — оценивая коробку, рядом стоял майор, — давай помогу…

Мы вытащили коробку на свет божий. Она была легкой, как из ваты. Офицеры обступили нас с майором.

— Ну, Василий Иванович, вам вскрывать.

Высказанная кем-то мысль вызвала оживление. Подполковник достал штык – нож, разрезал веревки. Освобожденная крышка откинулась, раздался легкий свист. Из коробки появилась рука, за тем голова с открытым ртом. Грянул смех, доходящий у некоторых до истерики. Смеялись все, смеялась Светка и глядя на неё улыбнулся и я.

— Товарищ подполковник, к вам… с родины… надувная женщина… с РОДИНЫ!!!

… Маркелов, улыбнувшись, покачал головой.

Мой Комдив был шутник. Меня всегда веселил его тонкий юмор, но сейчас стало грустно. Чувство собственной значимости пропало в момент. Две с лишнем тысячи километров, чтоб повеселить офицеров? Двое суток без сна… зачем, о Господи? Я ненавидел всю армию, мне хотелось спать, мне хотелось домой, мне хотелось подальше отсюда. Я  отгородился стеклянной стеной от общего веселья, я хотел исчезнуть… Маркелов подошел ко мне.

— Кирилову привет, через два месяца буду в ваших краях, обязательно заеду… обязательно.

Пожав мою руку, посмотрел в глаза. Он видел меня насквозь и от его взгляда, закололо в животе. Конечно, он меня понял.

—   На войне без юмора нельзя, сынок.

Мне почему-то стало стыдно. Маркелов распорядился, чтоб меня накормили и дали немного отдохнуть. Свету тут же забрал какой то нервный офицер. На прощание, мы поцеловали друг друга взглядами. Я сел на шестьдесят шестую и покатил в расположение части. Дорогу мне показывал молодой лейтенант. Он чего-то рассказывал, но я его не слышал. Мне не хотелось расставаться со Светкой, я не мог о ней не думать. Еще, мне понравился этот подполковник Маркелов. Таких людей я не встречал. С ним я бы пошел  в разведку, и куда угодно.

 

 

Мы остановились у больших палаток, обставленных мешками с песком. На мешках курили десантники и внимательно меня разглядывали. Лейтенант пошел договариваться  меня накормить, я спрыгнул с машины проверить колеса.

— Дарин… Серега!

Я обернулся. Ко мне шел мой друг по университету Витька Гущин. Я удивился, как его изменила форма. В Универе он ходил обросший, не бритый, всегда с модной книжкой в руке, да еще в меру пьян. Его сопровождала неизменная свита из двух-трёх девчонок, преданно глядящих ему в рот. Витька, сколько я его помню, был неформалом, пацифистом, меломаном… и тут вдруг десантник, в голубом берете, с открытой доброй улыбкой… Мы по дружески обнялись.

— Да я только приехал, полчаса как…

— Так ты на Родине служишь, что ль? Березки и все такое? Ну, клево, пойдем к нашим.

— А летеха?

— Найдет, я ребятам скажу.

Мы пробирались куда-то между ящиков и мешков. Витька был рад меня видеть.

— А мне еще полгода. Мать переживает, но я привык к Афгану. Тут главное вместе держаться, не высовываться. Но если честно, при первой возможности свинчу отсюда, не задумаюсь. Я уже год здесь и повоевал и поучаствовал, и друзей в гробу на Родину отправил, не одного, блин. С меня хватит на всю жизнь… молодых только подучить надо, а то пропадут без опыта, пацаны. Я ж тоже таким был после учебки, в первом бою чуть не пришибли.

— Витьк, ты же против оружия был, против войны, я же помню.

— Война – это либо ты, либо тебя. У меня как на глазах моего призыва парня в упор расстреляли, во мне все перевернулось. Как я увидел, блин, из человека куски вместе с пулями вылетают, все… я стал другой. Эта тварь и меня бы изрешетила, если б не Саня, сержант. Он уже на дембель улетел, спасибо ему. Вернусь, ящик водки ему проставлю, со всеми девушками познакомлю.

Мы подошли к танку, вкопанному по башню в песок. Рядом на ящиках сидели ребята в тельниках, ели дыни.

— Здорово, бойцы!

— Хай… садись. Дыню будешь?

— Это мой зёма, с большой земли, сегодня в обратку.

Я со всеми поздоровался, на меня особого внимания никто не обратил.

— Кто за дынями то через мины ползал?

— Молодой, цинично ответил один из парней, забивая папиросу не то ганджем, не то еще какой-то дурью.

— Что, все-таки зачморили, гады?

—  Не, честно проигрался, карта парню ну совсем не шла… но с другой стороны по справедливости, молодому надо учиться через мины ходить.

—  Ну да.

Повисла пауза. Мне отрезали дыню, она была необыкновенно сладкой. Я представил, как кто-то ползёт за ней через минное поле. Более ценной дыни я не ел никогда. Парень в тельнике раскурил папиросу, протянул Витьку.

— Напаси, классная… с утра Кот у духов за две гранаты выменял.

Витёк напас, протянул мне. Я попытался отказаться, на меня посмотрели с подозрением. Конечно, я не раз пробовал эту дрянь, но с недосыпа, афганскую??? Выбора не было, я приобщился к компании почтенным затягом.  Мне тут же протянули бутылку коньяку.

— На, глотни, за нашего батьку, у него днюха!

Я отпил, посмотрел на бутылку.

— Французский? Откуда?

— Ты нормально выпей, не мужик что ль? А коньяк трофейный!

В глазах стало плыть. Двое суток без сна, шмаль, коньяк… Вдруг, что то загрохотало, над головой засвистели пули. Я присел, ребята даже не отреагировали.

 

—  Тут постоянно стреляют, привыкай, — похлопал по плечу меня Витька.

—  Ну, че там, на земле, девчонки красивые наверно? У нас тут есть одна, в библиотеке, офигенная телка, но к ней не подъедешь, не…. К ней тут майор один клеится, но она никому, не…

—  Да ладно, ефрейтор за ними в оптику наблюдал, все у них нормально.

—  Свистит твой ефрейтор, на Серег, еще напаси… он и про себя рассказывал, что в физинституте с этой чемпионкой, как ее,  Горичевой тасовался. На фиг он ей нужен такой урод.

—  Да, одно слово – ефрейтор.

—  На, зема, коньяка еще накати!

—  Не обманул Кот, хорошая шмаль! А ты письмо отвезешь на землю, а то здесь их  особисты проверяют, че не так написал, нафиг – в помойку.

Я попытался ответить, чей-то голос прозвучал издалека, кажется мой, подумал я, или не я, но кто-то подумал… кто-то подумал блин, ну я придурок, блин, надо ити, или идти… ити спать, Витек отведет.

— Ты там в любой ящик кинь, быстро дойдет, быстро дойдет, дойдет…

Я дергал Витька за руку, он смеялся, нес какую-то чушь. Все смеялись, я смеялся. Какое смешное слово ЕФРЕЙТОР, почти как ЕНОТ, нет, ефрейтор смешнее, смешнее чего, слова СМЕШНЕЕ.  Остановиться было невозможно, мне стало страшно, что от смеха не смогу разогнуться и умру. Вокруг скалили зубы парни в тельняшках, каждый напоминал какое-то доисторическое животное. Я внимательно изучал эти лица. Круто! Какие персоналии, вот бы их сфоткать, друзьям показать. А они чего такие серьезные? Блин, какие ребята, они понимают, что я о них думаю, но я не подам вида, нее…, я для них буду думать про ЕНОТА, а для себя про себя. Нет, они все равно поймут, они все про меня поняли, но я и не скрываю, я нормальный питерский парень, блин, не москаль какой-то. Только бы Витька спать отвел, а он-то чего плачет? Это из-за меня, ему стыдно за земляка. Да он ржет… это от смеха. Ха. Ха – ха. Икс – а. Витька, блин, классный он перец… в тельнике, блин, Витька…

— Дарин… я тебя ищу везде.

Это был лейтенант. Он все про меня понял, сразу, надо у него попросить прощения, надо все честно рассказать, только искреннее. Но тогда попадет ребятам, что делать, что? Я сейчас что-нибудь придумаю, как стыдно…. Надо сделать лицо по серьезнее, надо собраться, одеть пилотку…

— Отдохнуть не получиться, у нас вертушку повредили, повезешь на землю наших ребят. Гробы загружают, сухпаек на два дня в кабине, отход колонны через десять минут. Вопросы есть?

— Я не спал совсем, — кажется, сказал я.

— Некогда спать, война. Это приказ. У тебя есть десять минут собраться, — лейтенант с усмешкой оглядел всех.

—  А вы чего тут собрались?

—  Мы с караула отдыхаем, не вставая, ответил кто-то.

Лейтенант ушел. Мы остались.

— Везет тебе, Серёг, завтра дома будешь.

— Вить, помоги. Я тут девушку подвозил в медчасть, не успел контактами обменяться, можешь её найти, срочно, пока не уехал, Света зовут.

— Влюбился, что ль?

— Может быть, — я скромно пожал плечами.

Ребята мне сунули конверты. Я пошел к машине, Витька – в санчасть.

 

Я ждал у машины. Колонна вот-вот должна была тронуться. “Только бы Витька успел” — думал я. “Ну если не успеет, напишу ему, номер части я знаю. Витька – друг, он поможет мне” К моему Шесть-Шесть подкатил газик. Лейтенант распорядился солдатам погрузить еще один цинк во мне в кузов. Пока грузили, ко мне подошел Витька. Смотрел он на меня как-то странно.

— Ну чего нашел Светку, — нервничал я.

Витька помолчал, потом посмотрел мне в глаза.

— Да, Серег. Она передала тебе записку, но с одной просьбой. Обещаешь, что выполнишь?

— Ты меня знаешь, все будет, как надо!

— А мне обещаешь, не только ей, но и мне?

— Хорошо!

— Вот записка, тут адрес и все такое. А просьба такова – ты должен её прочитать, дома, как только вернешься… выполнишь?

— Хорошо, не вопрос, — я убрал в карман конверт.

Мы обнялись с Витькой, я запрыгнул в машину, колонна тронулась.

 

Какая красивая страна, золотой песок, высокие горы, синее небо. Вот тут здорово жить. У меня есть теперь любимая девушка, с которой я обязательно встречусь, пусть через пару месяцев, время не так важно. Я точно знаю, что её люблю. Она так красива и так нежна, а еще у неё благороднейшая профессия – лечить людей. У неё доброе сердце, голубые глаза и светлые волосы. Я приеду за ней в Москву, заберу к себе, в свою большую квартиру, и я уверен, что мама ей будет рада. Только два месяца отделяют меня от неё, только два. Это же так мало! У меня классная машина, на ней можно везде проехать, нигде не застрянешь. Можно поехать в какое-нибудь селение, покатать детей, попить молока. Как давно я не пил козьего молока, а оно вкусное, очень вкусное, жирное такое и козой пахнет. Впереди грохочет танк. Как я устал от этого грохота, хочется тишины, хочется любви, той любви, которой пронизана вселенная, которая живет в каждой травинке, в каждом камушке, каждой песчинке.  Да в прочем все едино, ведь время – лишь материя, которая исчезает, как только проявляется любовь, а исчезает время, пропадает пространство, можно оказаться сразу везде. И правда, какое пространство, если нет времени? Нет больше пути, все едино и песчинка, и цветок. Я есть там, где мое внимание, я могу быть и здесь, и там,  могу бежать, могу плыть, могу просто стоять, смотреть вверх, в небо, и все мне принадлежит, и я растворен во всем. Берите меня, наслаждайтесь моей любовью, ее на всех хватит, мне не жалко, мне приятно, и я сам хочу этого. Колонна, как паровозик, тянется от склона к склону, то исчезает, то появляется. Справа склон фиолетовый от маков. Как красиво, я никогда не видел столько маков. Стоит раскрыться миру своей лучшей стороной, как мир открывается тебе. Мир готов, всегда готов, он ждет искренности от каждого, чтоб в любое мгновение подарить себя тем, кто готов его принять. Это поле маков – подарок мне. Мне не нужно ехать за ними, мне нужно принять этот подарок. Мир открылся мне – как я могу отказаться? Я обижу любовь, я оскверню  чистоту, подаренную сегодня мне. Если я не приму подарок, кому-то другому мир не поверит из-за меня.

Я свернул вправо. Маки улыбались мне, я улыбался им. Двигатель я выключил и просто катился медленно вниз, не нарушая тишины. Внизу остановился, вышел из машины, и упал в объятия макового поля. Маки меня любили, меня любило небо, и я отвечал взаимностью. Время исчезло, оно было слишком грубым, чтоб существовать во мне, а я слился с этим чудесным миром, и просто в него смотрел. Передо мной возвышалось пыльное колесо моей машины, на него стеблем, прилип цветок мака. Цветок был подарком, он шевелил лепестками на легком ветру, проявляя нежность ко мне, а я ему  открыто улыбался. Красивая пестрая бабочка, покружившись у колеса, села на мой цветок, мой дорогой подарок, наверное, это была его подруга, и он пригласил и ее поделиться своей красотой. Я присмотрелся внимательно и увидел совсем не бабочку… Это была маленькая прекрасная фея с пестрыми крылышками и вьющимися волосами. Она весело кокетничала, взмахивая крыльями, и прятала взгляд. Я протянул ей руку, она вспорхнула с цветка, зависла в воздухе, но все-таки села на мой указательный палец. Сзади подъехала машина, но это для меня не имело значения, я любовался прекрасной феей-бабочкой. Она – то взлетала, то снова, смеясь, садилась мне на руку. А вокруг колыхались маки, источая пронизывающую мир любовь.

— Чегхо везёшь?

— Да… гробы.

Кто-то открыл тент машины, залез в кузов, заскрежетал оцинкованным железом. Фея вспорхнула с моей руки, перелетев обратно на цветок. Она любовалась мной и уже не прятала взгляд. Рядом со мной, на корточки сел обвешанный оружием мужчина в арабском платке, но она на него совсем не смотрела, она смотрела на меня.

— Откхуда сам?

— Из Питера.

Мужчина снял с себя огромное ружье, что-то крикнул по-арабски, ему ответили так же.

Он сел рядом со мной, закурил. Я посмотрел на него. У него были большие черные глаза, и он любил этот мир так же, как и я.

—  Я учился там, в политэгхническом технукеме.

—  А я – в Университете, только за тройки в армию загребли.

—  У меня дженщина там моя учхилась, Лена, знаешь ее?

—  Да, Лену знаю.… А мою, Света зовут.

—  Красивая?

—  Ага. У нее волосы светлые, и голос такой тонкий и нежный.

—  И у Лены свэтлые волосы и гхлаза халубые. Мне она сниться, а я за нее Аллаху молюсь. Вхстану ночью, помолюсь и мнэ хорошо. Я ее люблю. Не видэл дхавно, шесть лет не видел.

Мы смотрели вдаль и молчали. Фея перелетела на мое плечё и нежно тёрлась о мочку уха.

— У тхебя кхофе есть?

— Да, в кабине возьми под сиденьем.

Он встал, подошел к открытой машине, вытащил из-под сиденья банку.

— Будэшь? У мэня вода есть.

— Давай.

Мы сидели, пили из кружек холодный несладкий кофе и он был прекрасен. Вокруг цвели фиолетовые маки. Где-то шла война, а где-то дети играли в дочки-матери. Я был и здесь и там, я чувствовал этот мир изнутри, я плыл в его справедливом течении через смерть и рождение, и мне никого было не жаль. Потому, что я знал, что боль – это обратная сторона радости, и лишь точка, названная временем, вызывает столько страданий, и любое действие к разрушению – это замаскированный страх перед его великой ложью. Время – это кара людям за их ничтожество, за их нелюбовь, за отказ принять великое в угоду малому. А истина  так проста, она ломится к нам каждое мгновение, и истина есть любовь. Мой друг это знал. Он пил холодный кофе и думал о том же, может быть на другом языке, другими формами, но о том же. Это знали маки, но они не думали, они этим жили.

—   Меня Ахмед зовут, сказал мой друг. — Воина закончиться, в гхости приезжай, мэня тут всэ знают. Встрэчу, накормлю, гхоры покажу.

—   А я на Васильевском живу. Третья линия, дом семь, квартира 3. У меня мама хорошая, добрая, пироги гостям всегда печет. Ее все на нашей улице знают, а я – Серега Дарин.

Мы встали, обнялись.

— Удхачи, брат!

— Давай, брат, с Богом.

Мы  разошлись по машинам. Фея порхала вокруг, я на прощанье подарил ей воздушный поцелуй. Заведя машины, мы стали подниматься в гору. Ахмед сидел в кузове старой «Тайоты», на крыше которой был закреплен крупнокалиберный пулемет. Поднявшись на гору, они свернули налево, а я направо догонять колонну. На душе было легко, даже не хотелось спать. Я забыл, что шла война, а война забыла про меня. Странно, что никто не заметил моего исчезновения.

Не успел я отдаться прагматичным мыслям, как из ущелья вынырнули два вертолета. Они покружили надо мной, затем, сорвавшись, исчезли за моей спиной. Через минуту я услышал стрельбу и взрывы. Я остановил машину, пытаясь разглядеть, что происходит.

Из-за холма, откуда я поднялся, поднималось черное облако дыма.

 

А через неделю я уже ехал в поезде домой. Что мне дала служба в армии? Я потратил два года, чтоб научиться быть хитрым, уметь приспособиться. Приближенный к офицерскому составу своей части, я увидел человеческие пороки во всей красе их низости, хотя в большинстве, наши офицеры были неплохие мужики, просто заняться им было нечем. Они играли свою роль, солдаты свою, все существовало в гармонии, но от этой гармонии тошнило. Я был благодарен судьбе, что хоть один день был на войне, никого не убил, и меня не убили, я чувствовал великую мудрость и любовь Бога к себе, который так изящно снял мою озлобленность за два потерянных года и показал тайну,  которую я до конца даже не понял и пойму ли?

За окном поезда расстилались бесконечные зеленые поля. Напротив меня села пожилая пара. Бабушка долго копошилась в сумках, выкладывая на стол разные харчи, развернула жареную курочку в фольге.

— Сынок, покушай, издалека, чай, голодный.

Я даже не стал отказываться, настолько искренне было ее желание меня подкормить. Поблагодарив, я отломил маленький кусочек.

Я ждал этого момента неделю, бороться с собой, чтоб выполнить просьбу своей любимой. Светино письмо я носил в кармашке под сердцем. Но теперь, теперь я почти дома, я же могу его прочитать? С трепетом, достав конверт, я бережно развернул свернутый лист:

 

Серега, это Витька. Буду краток. Светки больше нет,

её зацепила шальная пуля и сразу насмерть. Последний гроб,

который тебе грузили, была она. Тут такое бывает,

мы привыкли, а ты держись, брат!

Такова судьба.

Вот тебе её адрес, заедь к родителям, хотя это очень нелегко.

Москва, Ленинский пр………

 

Меня ударило тысячами вольт в сердце и голову. Я откинулся к стенке. Пропала радость дембеля, пропало желание жить. Наверное, я так просидел с полчаса, почти без движения.

Дедушка напротив, долго смотрел на меня, потом осторожно спросил:

— Где служил-то, Сынок?

— В Афганистане.

Млечный путь. История вторая.

Черное и белое. Черной была глубина мира, белым – выброшенный из этой черной бездны, колючий снег. Шквальный ветер неутомимо крутил и взбалтывал две противоположенности, пытаясь свести их в единое, серое и вязкое – не воздух, ни воду, а бесцветный мертвый холод – застывший пресный кисель. Снег не сдавался, отказываясь растворяться в черноте, он сохранял этот мир, как мог, разделяя его по своим законам, засасывая под свое плотное белое тело. Кабина «КАМАЗА», поглощенная сугробом по самые двери,  да три огромных трубы, прикрученные тросом к прицепу, были тем, что еще не успел пожрать снег. Ветер злобно гудел, пронося по обледеневшим трубам боль, стучался холодом в стекла. В кабине, уткнувшись головой в руль, спал человек.

В кабине было тепло. Шумел включенный приемник, давно отчаявшись найти хоть какую-то волну, хоть чей-то далекий голос. Сугроб украдкой уже подбирался к фарам, пытаясь присвоить их лакомый свет себе, слизать в свое белое болото. Вдруг, ровно ворчащий мотор дал сбой – несколько раз чихнув, заглох, выключился. Свист ветра и шум приемника стали непривычно тревожны. Человек поднял голову, посмотрел на приборную панель. Сзади кто-то зашевелился, закашлялся, затем появилась замотанная шарфом голова.

-Все? – хриплым голосом спросил человек.

-Все, — ответил человек за рулем.

Они молча закурили. Ветер за стеклом угрожающе выл, отбрасывая последние мысли о надежде.

-Да выключи ты шарманку, — не выдержал человек сзади и снова закашлялся.

-Спирту глотни, — первый вытащил из-за сидения флягу, не глядя, протянул другому. Тот взял, потряс флягу, вернул обратно.

-Мало… еще пригодиться.

-Да… кончилась соляра, кончилась. Четверо суток жгли и кончилась…

-Сдохнем мы здесь.

-До утра протянем, может, найдут… да и метель – сколько можно мести? Здесь обычно метет дня три, а потом солнце и мороз.

-Слушай, Лот, ты ж в этих краях давно, с газовщиками катаешься, может селение, тут какое есть, может, Ханты какие живут, или Манты, или еще кто, а?

-Нет здесь ни хрена, говорил тебе уж… обратно – пятьсот, вперед – триста пятьдесят. Летом – да, охотников можно встретить, геологов. Дорогу сделали, чтоб трубы возить, а все остальное на вертолетах. Кинь телогрейку, а то холодает.

Лот влез в телогрейку, застегнулся. Напарник перелез на переднее сидение, выключил шипящий приемник, снял с головы шарф, намотал на шею.

-Чё делать то будем?

-Да ничего… молиться.

-Полчаса и кабина промерзнет, сорок мороза за бортом… может, подожжем чего?

-Есть четыре кирпича пропитанных нефтью, тряпки… канистра масла…

-В кабине жечь – задохнемся, пока просто посидим.

Лот снова включил приемник.

-Пусть будет, хоть не так тоскливо…

-Все хотел спросить, откуда у тебя имя такое странное, не русское.

-С детства привязалось, вообще меня Олегом звать.

-Аа…

-Поговорить-, то не о чем… о жизни говорили, о бабах то же…

 

-Ты в Бога то веришь?

-Не верю, но знаю, что он есть.

-Уу… а я верю, но знаю, что его нет.

-Хорошая у нас компания подобралась, —  Лот, прильнул к стеклу, пытаясь, что-нибудь разглядеть, — веселая компания! Что раньше-то мы с тобой в пару не попадали?

-Я раньше по Азии ездил, два месяца как у вас.

-И как тебе у нас? – усмехнулся Лот.

-До этой поездки было вполне, -не договорил, закашлялся.

Снег на стеклах уже не таял, он облеплял кабину, отделяя напарников от внешнего мира. Лот выключил зажигание. Горела только маленькая лампочка в кабине и дисплей старого приемника.

-Аккумулятор хоть сохранить, вдруг пригодиться, — усмехнулся Лот.

-Дорогу посветить… старухе с косой…

-Пока живы, Иван, пока живы. Замерзнем – колеса будем жечь… по одному… греться у них…

-Ты их открути, попробуй…

-Прямо на прицепе будем жечь, нам все без помощи не выбраться, а прицеп спишут, ему лет-то уж сколько? Бригадир спишет… а трубы скинем, ребята заберут…

Иван снова закашлялся в шарф, глянул на часы.

-Часы остановились… первый раз за пять лет…

-Аномалия здесь, компас не показывает, может, и на часы повлияло.

-Нет, это знак… слышишь, это знак…- Иван нервно затрясся –не надо было нам ехать в эту поездку, не надо, я сон видел, мне отец приснился покойный, он всегда снится, если беда… предупредить, если беда… слышишь?

-Знаки… Поздно теперь на знаки смотреть.

Лот снова закурил, Иван вжался в сидение,  молчал.

-Ты чего на эту поездку согласился, не твоя очередь была? – Лот развернулся к напарнику, затягиваясь папиросой.

-Не знаю, по глупости.

-Ну… в общем… мать должна была приехать… я её как-то не хотел видеть…

-А что так?

-Да она, как приедет, вечно все деньги выпросит, скажет сестре нужно, племянникам, на то, на это, и все такое. Ей только это и нужно. Всю жизнь так за мной, у нее в поездах проезд бесплатный, сестра сделала. У отца тоже все отбирала, до сих пор не пойму на что. Я ей оставил немного… точней, нормально оставил…соседи передадут.

-Как-то ты к матери так…

-Да нет, я понимаю, мать есть мать, просто сложно мне с ней. Я за отца ей простить не могу, очень я его уважал. Он менярастил с сестрой и учил всему. Он все умел, готовил, и на огороде, и за скотиной ухаживал, а мать только пилила его, всю жизнь пилила, а он молчал.

-Только с зарплаты или халтуры хорошей. Отец у меня добрый человек был, сильный, но никого не обижал, всех любил. Бывало, получит денег, сразу напьется, конечно, набьет карманы печеньем и конфетами, и идет по деревни, всем детям по конфетке раздает, по печенинке. Дети увидят его, сразу сбегаются, кричат – Дядя Женя идет, дядя Женя! — до дома провожают, а мать, как с цепи на него. Тяжело ему было. За полгода до смерти он признался мне, что не может больше. Часы эти – его подарок, последний…

-Как умер-то, заболел?

-Нет, сам. Он на фронте разведчиком был, знал много всего, всю войну прошел, а тут пошел в лес, выпил водки, разделся специально и замерз. Дети на следующий день нашли, сидел, прислонившись к березе в снегу…

 

-Пар изо рта идет… — Лот специально протяжно выдохнул, выключил приемник.

-А…

-Металл… быстро промерзает…

 

-А я тоже из-за матери поехал… только она у меня в больнице, деньги на операцию нужны. За эту поездку бригадир двойной тариф обещал, вот я и согласился. Кроме матери у меня никого нет, ни братьев, не сестер… жена была давно, но как посадили, так от меня и отказалась. А мне не захотелось возвращаться в свой город, я уж к Северу привык, решил здесь прожить. Платят тут неплохо, да и люди честнее, подлецов меньше, они здесь не выживают.

-Это уж точно… сколько сидел?

-Шесть. За драку дали.

-Покалечил кого?

-Да, так получилось. Заступился за девчонку, просто мимо проходил, даже не знал ее. Они в машину её затащить хотели, она плакала, упиралась, я и вступился. Потом оказалось, что это сыночки наших городских начальников. Засудили, скоты…

Лот повернулся, приоткрыл дверь, чтобы сплюнуть. В кабину ворвалась буря, он тут же захлопнул дверь и замолчал. В повисшей тишине стало слышно, как у Ивана от холода стучали зубы.

-Холодает, однако — Лот нащупал за сидением засаленную шапку, натянул ее покрепче,- ты посиди, я за маслом схожу, я быстро.

Он одним движением распахнул дверь и вывалился из кабины в бурлящую снегом бездну. Иван даже не посмотрел в его сторону, засунул лицо поглубже в шарф, съежился. Лота не было подозрительно долго. Прошло минут десять, прежде чем он запрыгнул обратно в кабину, сильно хлопнув дверью. Лицо его было красным от ветра, весь в снегу, он тер руки, дышал на них, потом спрятал их под свитер.

 

-Холода напустил, чего долго так, –дрожа, процедил Иван.

-Нет канистры. Пытался отрыть… там снега – метра два… она у меня за панелью закреплена была в прицепе. То ли в пути потеряли, то ли не достал.

-Может тормозуху зажечь? — произнес Иван нерешительно.

-Сейчас решим, без огня уж никак, холод собачий…

Лот полез за спальную выгородку, стал оттуда выволакивать всякое барахло – склянки, пропитанные мазутом кирпичи, тряпки, пластмассовые бутылки.

-Дай одеяльце, согреюсь – отдам, — попросил Иван и закашлялся.

Лот вытащил старое лоскутное одеяло, накинул на плечи напарнику:

-Тебе нужней.

На кусок железа у рычага передач Лот сложил кирпичи. Затем обмотал куском старой тельняшки большой гаечный ключ, пропитал тормозной жидкостью, вставил между кирпичей.

-Поджигай, что ль, — сквозь зубы процедил Иван.

Пропитанная тряпка вспыхнула, закоптила едким дымом, Иван снова зашелся кашлем.

-Это все ветер, и машина старая, сквозь щели тепло выдувает, — Лот протянул руки к огню, кабина постепенно заполнялась едким дымом, глаза слезились.

-Вонь только, а не тепло, — сквозь кашель прохрипел Иван.

-Сейчас кирпичи запалю…

-Я легкие выплюну…

Чадящая ядом тряпка вылетела за дверь. Кирпичи коптили сильней, но дышать было можно.

-Может тебе ботинки снять, ноги растереть, чтоб согрелись? – предложил Лот.

-Мне уж одно – сдохнуть побыстрей.

-Легкой смерти хочешь, как отец?

-Отца не трогай, -Иван скинул одеяло, попытался схватить Лота за воротник, но тот перехватил руку, сам схватил соперника за ворот.

Напарники, пыхтя, пытались друг друга пересилить. Край одеяла, упал в огонь, загорелся. Пламя медленно поглощало старую тряпку.

-Я тебе легко умереть не дам, — прошептал Лот, глядя напарнику в глаза, потом, покосившись на разгорающееся пламя, оттолкнул Ивана, распахнул дверь и выкинул одеяло в метель. Иван опустил взгляд, взялся обеими руками за голову.

-Прости, — закашлялся, опустил голову на колени, — прости, выхода не вижу…

-Смерть надо еще заслужить, –Лот расстегнул ворот телогрейки.

-Ну что мы тут, что??? Просидим часа три и околеем, как псы, — завыл Иван, — идтинекуда, бежать – некуда… сидеть – невыносимо!!! Кирпичи сгорят и что? Жратва кончилась… сколько еще ждать, сколько?

-Я тебе что, ангел, почем мне знать.

-Некоторое время сидели молча. Копоть летала хлопьями по тесной кабине, оседала на ресницах, на лице.

-У тебя ничего не осталось… поесть?

-Чай в гранулах.

-Дай пожевать.

-В бардачке возьми.

Иван, трясущимися руками достал пакетик с чаем, насыпал щепотку в рот.

-Не унимается, вьюга-то – беда.

-Наверняка есть люди на земле, кому сейчас хуже, чем нам, — ответил Лот.

-Может кто-то от жары загибается в Африке, как мы от холода.

-Там, хоть идти есть куда…

-Далеко не уйдешь, песок, да барханы. Я несколько лет по Средней Азии катался, проклял все. Жара, болезни, нищета. С тех пор как государства разделились, они снова к каменному веку пришли. У них даже водопровода нет. В рабство любую женщину можешь купить за гроши, и это официально.

-Не знаю, не был.

-Два кирпича оставим, пока эти догорят.

-Подольше бы горели…

-Слушай, — произнес Иван, и глаза его на мгновение засветились, — бригадир же на буровую посылку передал, где она?

Вон, сзади привязана, сейчас достану.

Лот вытащил сзади коробку, перемотанную изолентой. Иван внимательно следил за движением его рук.

– Бригадир простит, я думаю, — освободившись от пут ленты, Лот открыл коробку. Внутри лежала бутылка коньяка и кукла.

– Хоть напьемся перед смертью, — процедил Иван.

– Напьемся, но чтоб согреться!

Лот отпил из горлышка, передал Ивану. Тот сделал несколько жадных глотков вернул бутылку. Так молча, глядя перед собой, они опустошили больше половины.

– А тебе Люська буфетчица нравиться? — Иван искоса глянул Лота.

– Она всем нравиться. Красивых баб тут мало.

– Я заметил, как ты на неё… на обеде.

– А тебе-то чего до Люськи?

– Да тоже глянулась. Было у тебя с ней чего?

– Если и было, так оно наше.

Они посмотрели друг на друга и впервые засмеялись.

– Эх опять я опоздал… допьем, что ль, вроде легчает, — вздохнул Иван.

– Допьем.

Лот закрыл глаза и тихонечко начал:

– Черный ворон, что ты вьешься

Над моею головой.

Иван тихонечко поддержал:

– Ты добычи не дождешься,

Черный ворон я не твой.

Оба закрыли глаза.

 

— Мама, ты что тут делаешь… у тебя факел в руке… да мама, мне холодно, но ты то как? Ты в больнице должна лежать, в тепле, под наблюдением…  я боюсь, ты простудишься… здесь ветер, снег… ты хоть в шаль закутайся посильней, она шерстяная… я не понимаю, что ты говоришь, ветер свистит… что??? Ты говоришь снег… что снег? Я не понимаю, мама… я больше не могу, здесь холодно… я должен идти в машину, там Ваня, то же больной совсем… что машина… что… машина горит?

 

Лот проснулся от холода. Челюсти сводило, зубы стучали, руки тряслись. Кирпичи были холодными, значит, сгорели давно.

-Ваня, — Лот толкнул напарника, тот не отозвался, привалился к боковому стеклу. – Ваня, проснись!!!

Лот притянул его к себе, быстро расстегнул телогрейку, приложил руку к сердцу – стучит.

-Ваня, просыпайся, замерзнем,- Он стал нещадно его трясти, бить по щекам, — просыпайся, дурак!

Наконец, напарник стал что–то невнятное мычать. Лот растирал ему ледяные руки, потом уши, щеки. Наконец Иван открыл глаза.

-Мне холодно, — промычал он, — я домой хочу …

-Держись, сейчас еще кирпичи запалим, — Лот, продолжая растирать Ивана, стал согреваться сам. Иван заплакал.

-Оставь меня, я спать буду…

-Не дождешься, помогать будешь… трубы надо скинуть прицеп поджечь. Такой пожар устроим, с Луны увидят!

-А что трубы, они железные.

-Они в гудроне, сгорят – не расплатимся, нам и прицепа хватит.

-Я не могу,… встать не могу.

-Ладно, я сам, только не спи, слышишь, не спи, — Лот снял с себя телогрейку, накинул на кашляющее тело напарника, — закутайся, я пойду, кувалдой помашу, согреюсь. Только умоляю, брат, не спи, три руки, три глаза… не спи.

Лот завязал шапку, нащупал под сидением среди ледяных железок, толстую рукоять кувалды, посмотрел на напарника. Выглядел он плохо, опухшее лицо, слезящиеся глаза, хриплое дыханье, на шарфе иней с каплями льда.

Иван повернул к нему полный безнадежности взгляд.

-Прости, брат, плохо мне, заболел я,- снова закашлялся.

-Ничего, я все устрою, зона – хорошая школа, только не спи.

Он распахнул дверь и содрогнулся от ударившей в лицо колючей метели.

-Ну, с Богом!

Лот выпрыгнул из кабины и провалился в снег по пояс. Проплыв несколько метров, запрыгнул на прицеп, огляделся. В обе стороны  пурга крутила свои жестокие танцы. Опытный взгляд оценил крепеж. Разбить трос надо в двух местах, тогда две трубы скатятся, третью можно подтолкнуть ломом, хотя, вряд ли сил хватит, но попытаться надо. Лот выбрал место, удобное для размаха и ударил туда, где трос проходил через чугунный выступ прицепа. Посмотрел – несколько металлических нитей надорвалось — значит пойдет.

За несколько минут Лот размолотил толстый трос. Верхняя труба съехала в бок, и он еле успел отскочить.

-Хорошо!

Он утер лицо. Теперь надо было перебить трос сзади. Ветер пронизывал насквозь вязаный свитер, стоять на месте было невыносимо холодно. Добравшись до задней части прицепа, Лот выбрал место соприкосновения троса с углом и стал по нему от души колотить кувалдой. Трос потихоньку рвался, но после очередного удара отломился кусок чугунного выступа.  Пришлось начать заново в другом месте. Сил было мало. Два дня без еды и холод давали о себе знать. Удар за ударом – гулко ухала по замершему железу кувалда. Наконец, трос лопнул, но трубы не сдвинулись с места.

-Примерзли они, что ли? — Лот осмотрел угол наклона.

-Подтолкнуть надо!

Засунув рукоять кувалды между труб, попытался провернуть рычаг. Тяжелые трубы не поддались. Он в отчаянии ударил кувалдой по нижней трубе. Трубы с грохотом покатились врассыпную. Лот отпрыгнул, но поскользнулся, навзничь упав с  обледеневшего подиума прицепа в сугроб. Он схватился за его край рукой, пытаясь  оттолкнуться подальше, что бы сорвавшаяся с прицепа труба не вдавила его в снег, но не успел. Огромная труба остановилась на самом краю, прижав своей трех тонной массой к прицепу его пальцы. Лот застонал от боли.

 

Иван включил шипящий приемник, закутался поглубже в телогрейки. У него не было веры, что кто-то их сможет вытащить из этой дыры. Даже если они сожгут все, протянут  часов двенадцать, а дальше что? Кашель мучил его, ног он давно не чувствовал. За что ему такое уготовано, искупить самоубийство отца? Но была ли его смерть прямым самоубийством, ведь он просто заснул, оставляя себе шансы проснуться.

— Я тоже могу просто заснуть, просто, и все… я и так устал от этой жизни, мне она ничего не дала, я имею на это право. Всю жизнь за баранкой, всю жизнь, и что заработал? Что я могу купить на это, кого сделать счастливым? И дальше будет тоже, зачем это все? Говорят, что умерев, все родятся заново, только в другой стране, под другим именем. Я тоже так хочу, быть маленьким мальчиком, или девочкой, там, где тепло, где цветы, где смеются и пьют сладкий чай… зачем мне дальше жить, продолжать мучиться, я уже пожил свое. А может правда все связанно, может, я постараюсь выкарабкаться, и чем – то помогу отцу, но какие у меня шансы?

Шансов он не видел. Было слышно, как Лот колотит по трубам, разбивая трос.

-А Лот? Вроде честный парень, за что ему такая смерть? Мать у него болеет, ни себе он денег пытался заработать, не жадный он, видно…

Мысли уводили в сон, но спать было нельзя. Иван стал тереть виски. — Как тут поверить в Бога, где он. Вокруг снега и холод, внутри страх, сон пытается заманить в ловушку. Долго напарника нет, тяжело такой трос перебить. Спалил бы этот прицеп с трубами, нам уже одно – либо выживем, либо нет.

-Иван… Иван… Лот бил отколотым куском чугуна в трубу и кричал, в надежде, что напарник услышит. Ветер уносил слова. Лот замерзал. Придавленная рука ныла. Вытащить её было вытащить не возможно. Он попробовал по пальцам, один… второй… третий. Средний был раздавлен, пронизывал болью все тело. Надо было принимать решение. Труба, покачиваясь, висела на самом краю, ветер мог каждую секунду скатить ее с прицепа, и она бы, сорвавшись, вдавила Лота в снег. Лот подтянулся, пытаясь перекусить зубами палец. Было неудобно, губы моментально примерзли к ледяному металлу. Он с трудом оторвал губы, посмотрел не острую, отколотую плиту чугуна. В ней была надежда. Надо было выживать.

Перерубить палец куском железа, оказалось непросто. Кровь мгновенно замерзала на ветру, сухожилья оказались прочной материей. Они не хотели рваться, притягивая тонкими нитями руку к смерти, но выбор был сделан, и железо победило плоть.

Лот стоял у прицепа, смотрел на свою изуродованную руку, потом поднял голову к небу, упал на колени и издал звериный крик. Неба видно не было, только летящий снег. Труба, еще раз качнувшись, соскользнула перед ним в снег.

 

-Жив? – Лот залез на сидение, захлопнул дверь.

Напарника трясло, он поднял чуть живой взгляд, но ответить не смог, только криво улыбнулся.

-Одежку дай, согреться.

Иван попытался с себя снять телогрейку — получилось. Лот накинул ее на плечи, помолчал минуту, потом стал шарить по карманам, по салону.

-Спички есть?

-Я их, кажется, съел, — промычал Иван.

А зажигалка?

-Ты ее с одеялом выкинул, я забыл сказать, — напарник еле выговаривал слова, его челюсти сводило от холода.

-Черт, черт, — Лот несколько раз ударил ладонями по рулю, сжал зубы от боли в руке, посмотрел на напарника, тот покачивался с прикрытыми глазами, уже не кашлял, лишь хрипло медленно дышал, замерзая или засыпая.

-Я тебе сдохнуть не дам, не надейся. Знаешь, что я сделаю??? Знаешь… я отсоединю аккумулятор,… потом вылью спирт, слава Богу, что ты его не выпил,… слышишь??? Замкну клеммы – спирт загорится,… потом пропитаю тряпки тормозной жидкостью и солидолом, подожгу их,… слышишь??? Я спалю этот прицеп, эту кабину, этот старый «КАМАЗ», ты слышишь меня, нет, ты слушай!!!

Лот схватил Ивана за грудки здоровой рукой и стал трясти. Его голова беспомощно болталась, потом взял его за обе щеки, глянул в его глаза.

-Ты ничего не можешь, ты – слабак… но сдохнуть я тебе не дам!!!

-Зато я зла никому не делал, — пробормотал Иван.

-Зло – это бездействие, когда можешь, а не делаешь!

-Пусто, брат,… «КАМАЗ» сгорит и всё – оба замерзнем…

-Мне приснилась мать, я не мог понять, почему она сказала слово «снег». Теперь я знаю. Я сделаю в снегу нору, снег сохраняет тепло, у нас есть два пропитанных кирпича, их хватит на несколько часов, и мы выживем.

Лот вытащил из под сидения пассатижи, застегнул поплотней телогрейку, и выскочил из машины.

 

«КАМАЗ» горел долго, начало светать. Напарники, примостившись от ветра за трубой, отогревались у его дымящегося остова. Буря потихоньку стихала или так казалось. В двухметровом снегу  Лот одной рукой вырыл нору, расширил её изнутри, перетащил туда старые спецовки и прочие тряпки, поджег кирпичи. Над норой в уплотненный снег воткнул лом, привязал как флаг кусок тельняшки. Иван, отогревшись, немного ожил, но не чувствовал ног и мог только ползать. Они забрались в нору. Там было тепло и тихо – снег действительно сохранял тепло. Они легли на тряпки, смотрели на огонь, молчали.

-Спать хочется, — произнес Иван.

-Теперь спи, я огонь покараулю.

-Страх куда-то ушел.

Ты его переболел.

Вроде все-то же – снег, метель, теперь еще и машины нет, а как-то спокойно… может, все равно стало, жить или не жить?

Это матери за нас молятся.

Иван спал. Лот дождался, когда прогорит первый кирпич, чтобы поджечь второй, потом подполз к Ивану, обнял его, замотанной в тряпки рукой.

-Спи, брат, вдвоем теплее, — и сам моментально уснул.

Яркое сибирское солнце слепило, переливалось в бескрайних снегах, раскинутых до горизонта. Черный остов сгоревшей машины был виден сверху за многие километры. Сразу, как кончилась метель,  два вертолета вылетели искать пропавший «КАМАЗ».

 

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ. История третья.

 

Свет фар нервно облизывал влажные стволы голых осин. Вдоль проторенной тракторами колеи, стелилась молочная дымка тумана.

Не успел до темноты… но ничего, еще не поздно, просто темнеет рано, – подумал Авданин, — Маша, наверно, еще детей спать не уложила…

Колеса санитарки, прыгая из одной грязной лужи в другую, уверенно раздвигали осенний туман. Вот и опушка. Впереди светлячками заблестели немногочисленные деревенские фонари. В прошлом году Авданин так же забирал семейство Сергея из деревни. Маша тогда была беременна младшей.

Что-то поздно он спохватился, снег уж скоро. Старшему-то в школу… месяц как… во второй, кажется, -глядя на унылую осеннюю грязь, думал Авданин, качая головой, -и Маше тоже без горячей воды каково распашонки стирать? Бабка, конечно, поможет, но все, не лето уж…

Вот и изба, третья от леса – трухлявый колодец, покосившийся забор, прикрученный проволокой к старому дубу, старая калитка с кованым кольцом. Авданин заглушил мотор, устало вылез из кабины, нарочно громко хлопнув дверью. Дернул кольцо – закрыто. Скрипнула дверь в сенях, на пороге крыльца охая, с доёнкой в руках, появилась бабка.

—  Сергей, ты никак?

Авданин брезгливо городскими ботинками чавкал у калитки.

—   Юрий, друг Сергея, это, за семьей… открывай, давай.

Бабка, ворча, дошмыгала калошами до калитки, отодвинула засов.

Чегой ты, на ночь глядя то? Марийка то дитя уж качает… а Сергей то все работает, бедный, все работает… не приехал то?

Работает, вот я только и выбрался.

Ждали уж, ждали, все глаза проглядели, Марийка говорит, мож забыли про нас?

Авданин поднялся в сени, бабка, причитая, топталась где-то сзади. В сенях было темно, пахло яблоками и котами. Нащупывая путь, нога зацепила пустое ведро, то с грохотом покатилось с лестницы. Дверь в избу распахнулась.

Ой, Юра, ты? Проходи скорей…

На пороге, в накинутой на плечи телогрейке, стояла растрепанная Маша:

– Я уж сама собиралась ехать, у Сергея то все нормально?

—  Нормально…

Маша, чтоб не напустить холода, поскорее прикрыла дверь:

— Мы уж с Анной Тимофеевной переживаем, не случилось ли чего, Митька уж месяц школы пропустил… да ты проходи, не разувайся, я сейчас супчика разогрею, сегодня сварила, Юлечка вот, только уснула, садись, садись за стол.

Авданин снял куртку, кинул на лавку, огляделся. Когда-то, лет двадцать назад, его мама договорилась с мамой Сергея, и их двух сорванцов отправили на лето к бабке Ане. За лето они умудрились поджечь хлев, получить по перелому и заблудиться на три дня в лесу. Больше таких ошибок мамы не совершали и после того незабываемого лета в этом доме он не был. С тех пор здесь мало что изменилось, разве сам дом как-то ссохся или просто так казалось, да цветной телевизор стал важно красоваться в углу под старыми иконами. В дверях, кряхтя, появилась бабка с мутной бутылкой в руках

Мож самогоночки с дороги, а, сдорожки то, пока Марийка покушать сготовит?

Спасибо Анна Тимофеевна, не могу – Авданин привстал из-за стола – я за Машей, ехать нам сегодня надо, чтоб утром в городе быть.

Тебя и не узнать, Юрик – мужик какой-то чужой. Не уж-то ты? – бабка недоверчиво прищурилась, вспоминая.

Я, я Анна Тимофеевна…

Как ехать, ночь уж на дворе – Маша тревожно обернулась, обожглась об крышку кастрюли, крышка со звоном ударилась об пол, покатилась по избе. В люльке, подвешенной по старинке к потолку, заплакал ребенок.

Так с утра и поедете, а Марийка тебя накормит – шепотом поддержала бабка – на лежанке тебе постелем, лежанка теплая, отдохнешь хоть, а то чего на ночь-то, в темень такую…

—   Да не могу завтра, работаю я…  Сергей очень попросил… сам он без машины, никак не может, да и у меня уж третья неделя без выходных, сменщик   уволился, работать некому – Авданин виновато посмотрел на Машу, укачивающую разбуженную малышку, —  в машине поспите, машина большая, печку включу, тепло всем будет, к утру уж в домашние постельки переляжете, а?

Маша собрала волосы в пучок, обречено вздохнула.

Ну, что ж теперь делать, сегодня, так сегодня. Надо Митьку позвать от соседей.

 

Собирались не больше часа. Бабка перетащила к машине весь погреб – банки с огурцами, тряпичные мешки, набитые луком и чесноком, яблоки, картошку, пучки каких-то трав. Маленький Митька, пыхтя, затаскивал все это в машину, укладывая в задний отсек санитарки. Маша завернула малышку в теплое шерстяное одеяло, села рядом на передние сидение.

Ну, с Богом!

Авданин поудобней устроился за рулем, глянул в зеркало: Митька примостился на мешках сзади, прилипнув к стеклу, показывал гримасы бабке. Бабка, утираясь платком, крестилась и что-то бормотала. Моросил мелкий осенний дождь. Машина тронулась, переваливаясь с колеса на колесо по грязным лужам.

Ничего, к утру доберемся, потихоньку доберемся, – уговаривал сам себя вслух Авданин, выруливая по грязной колее.

Маша поправляла шерстяную шаль вокруг лица Юлечки.

У Сережки то хоть все нормально, ремонт собирался за лето сделать, успел?

Я к вам не заходил, у меня ведь тоже работа. Вот, сегодня с утра по пенсионерам ездил… то сердце, то давление, — Авданин виновато посмотрел на Машу, — Серега меня ещё на той недели просил вас забрать – не получилось. Но тянуть уж некуда, он без машины, ну я и решился сегодня в ночную за вами скатать. А я завтрав перерывах посплю, по полчасика, пока врачи по квартирам ходить будут.

Юр, сколько тебя помню, ты всегда был рядом в трудные времена,когда Сергей уезжал и когда Юлечкародилась, спасибо тебе.

Да ладно, вы уж мне, как родные.

А чего ты со своей Людмилой расстался, ты её, кажется, любил…

Да… так получилось.

С виду она стерва, конечно, видно, но готовила неплохо, красивая… не жалеешь?

Не знаю, я привык уже один, ответственности меньше.

Раньше ты ее не боялся. Я тебя с четвертого класса помню, как ты в нашу школу пришел. У нас класс, сам помнишь – подлые поступки в почете, злые шутки – самый смех. Училка-то наша, Лора Алексеевна, царство ей небесное, — Маша перекрестилась, — поощряла любую подлость. Я поразилась, когда ты признался, что украл классный журнал, ведь вас было человек шесть, все промолчали, а ты признался и никого не упомянул. Я тебя тогда очень зауважала.

Вспомнила… с тех пор жизнь прошла.

Ничего не проходит, все остается.

Каждый задумался о своем. Санитарка, то и дело скатывалась в колею, буксовала в глубоких лужах, но всякий раз победоносно их преодолевала.  Митька живо участвовал в этом процессе, держа оба передних сидения, изображал губами страдания мотора, потом, устав от этой роли,  стал клевать носом. Авданин остановил машину, переложил его на мешки с картошкой, укрыл старой курткой. Малышка  закапризничала, почувствовав остановку, но, найдя соску, быстро успокоилась. Машина тронулась дальше и вскоре вышла на шоссейную дорогу. Тряска и качка кончилась и под колесами загудела монотонная песенка трассы. Дорогу справа и слева окутывал черный осенний лес, иногда, ослепляя фарами, навстречу проносились автомобили. Обнимая кулек с младенцем, вскоре уснула и Маша.

Дождь усилился. Дворники машины уверенно сбрасывали со стекла нескончаемые потоки воды. Авданин потер глаза. Дежурство с восьми утра за баранкой сказывалось, веки с непривычки слипались. Раньше у него была семья, он работал на двух работах, ему часто приходилось не спать по ночам – как давно это было, словно в другой жизни. Он остановил машину, вышел, постоял под дождем. Прохладный осенний воздух, наполненный каплями, омыл лицо, освежил мысли. Авданин вернулся в кабину, тихонько прикрыв дверцу. В машине было тепло и уютно, все спали. Санитарка заскользила дальше по шоссе. Дождь немного утих, он расходился мелкими веревочками по лобовому стеклу, веревочки путались, собираясь в причудливые  рожицы. Свет встречных автомобилей делал их цветными, затем ослепляюще веселыми. Рожицы заинтересованно наблюдали за Авданиным, потом стали превращаться в лица знакомых. Он стоял в кругу ребят из санчасти, хирург Вася рассказывал очередной похабный анекдот, покуривая папиросу в окровавленных хирургических перчатках, и все смеялись. Компанию ослепил свет проезжающей машины, все резко обернулись и куда-то исчезли.

Вокруг расстилались зеленые холмы, по небу необычно быстро бежали облака, воздух был странный, будто пропитанный золотой пылью, но дышать им было приятно. Было подозрительно тихо – ни птиц, ни кузнечиков, ни шелеста травы. Авданин тревожно огляделся. На холме, играя на ветру легкими тканями, возвышался белый шатер. Озираясь, он направился к нему. Идти было необыкновенно легко, шатер, словно сам, двигался навстречу. Таких странных ощущений Авданин в своей жизни не испытывал. У входа в шатер красовался сверкающий никелированными деталями мощный мотоцикл. Зачарованно разглядывая, Авданин подошел к нему, потрогал мягкое кожаное сидение.

Как тебе мой «Харлей»?

В проеме шатра, открыто улыбаясь, стоял его брат.

Братан, а ты чего здесь? — Авданин радостно кинулся к нему, но на полпути запнулся.

Брата он не видел давно.  Двенадцать лет назад, ночью, его брат погиб, на мотоцикле влетев в опору железнодорожного моста.

– Как ты здесь… ты же…?

Я тебя хотел встретить.

Авданин понимал, что это сон. Когда-то, бабушка говорила, что с покойником можно во сне говорить, только уходить с ним нельзя, а то сам умрешь.

Ну, ты же разбился тогда на мосту, на «Урале»… я тогда только школу закончил… мы же тебя хоронили с мамой, я же помню?

Ну, было дело, это со всеми случается, зато посмотри какой у меня «Харлей», ты на таком когда-нибудь катался?

Брат прошел мимо Авданина к мотоциклу, взял за руль, гордо посмотрел в зеркало, поправил волосы. Против света он смотрелся, как ангел в белых кожаных штанах, белой косухе, как всегда не брит, с длинными, развивающимися на ветру волосами. Брат прислонился к сидению «Харлея», скрестив на груди руки.

Хочешь, прокачу…

Авданин понимал, что происходит что-то странное.  Во сне, конечно, снятся  покойники,  раньше ему снилась бабушка, но брат не снился никогда. Ощущения сна не было, дул ветер, он отчетливо ощущал его прикосновения на лице. Он сделал шаг, потрогал мотоцикл – холодный металл, дотронулся до руки брата – рука, как рука, и от этого стало не по себе. Брат молчал, широко улыбаясь, рассматривал его самого.

Эдик, ты же разбился, я же помню – трясущимся голосом пробормотал Авданин.

Да – спокойно ответил Эдик.

Так что ты здесь делаешь?

Не я, а ты…

Эдик, ты умер, двенадцать лет назад, двенадцать… объясни, наконец, что-нибудь!

Авданин нервно дышал. Эдик поднялся с сидения мотоцикла, задумчиво обошел вокруг него.  Сквозь развивающиеся на ветру волосы, он внимательно смотрел на брата.

Да, я искал смерти, я никогда не любил жизнь, ту жизнь. Взяв от нее все, что возможно, я поднялся на ступень выше,я ощутил дыхание свободы, бесконечной свободы, и та жизнь отвергла меня, но…!!! Но только потому, что я её об этом просил.

Ты просил? Ты любил жизнь, как никто другой, я помню, какие песни ты писал, как играл на гитаре. Тебя любили все и друзья, и девчонки.

А может, я от этого устал, может, я искал другого?

Устал??? Жизнь давала тебе больше, чем другим. Знаешь, сколько народу пришло тебя хоронить? Они пели твои песни, они любили тебя.

Я их тоже.

И что, ты не хотел жить?

Жизнь меня искушала иллюзиями, а я от них отказался, узнав, что есть большее и лучшее.

< >

Хорошо, я попробую тебе объяснить, — поправив волосы, ответил Эдик. – Понимаешь, жизнь дает человеку все, что он захочет, но не сразу. Она терпеливо испытывает твои желания, изобретает невероятные искушения, и если ты принимаешь их, забывая о своей главной мечте, то до конца своих дней ты так и собираешь жалкие подачки, не получая главного. И тебе все время кажется, что оно рядом – но ты видишь только силу, которая тобой движет, а не будущее.Разум твердит тебе – подожди ещё немножко, подожди, и ты все получишь! Но проходят годы и ничего… только круговорот событий, людей. Нет того что ты ждал, ты получил лишь подмену и от понимания становиться горько. Но если ты готов принимать дешевые подарки и искренне восхищаться ими, значит, ты не достоин большего. Зачем тебе его давать,ты же довольствуешься малым! Я понял, что больше не готов собирать объедки, как бы прекрасны они не были. Меня сковывало тело, то тело, его растаскивали по частям друзья, подруги, оно мучило меня своей тяжестью, и я сделал выбор, я бросил его, обретя другую жизнь. Моя душа – спокойна, я не надрываюсь, как раньше – эх, выкинуть бы чего такого новенького, чтоб всех порадовать, устроить очередной эпатаж… я не мучаю себя стихами по ночам на кухне, чтоб написать, как тот или тот, или лучше. Я принадлежу сам себе, своей душе, а главное, дорогой брат – душа!!!

Он распростер руки. Над ним с большой скоростью неслись куда-то сумасшедшие облака, вокруг зеленели бесконечные холмы, рядом сверкал холодным никелированным блеском  мощный мотоцикл. Глаза Эдика горели голубым огнем.

Для того, чтобы расстаться с жизнью, ненужно никакого самоубийства,ведь не доверять жизни – это не доверять любви, это грех,- продолжал Эдик, — это вызов законам жизни, жизни, которая взрастила тысячи твоих предков, чтобы венцом их страданий избрать тебя. С жизнью нельзя бороться, жизнь – есть любовь, и если ты чего хочешь — ты просто попроси ее, честно попроси, и она примет твою просьбу.

А ты, разве не сам… это… на мотоцикле тогда…

У меня лопнуло колесо, и я не смог удержаться на мокрой дороге.

Авданина кинуло в жар. Он попытался расстегнуть пуговицу рубашки, увидел свои трясущиеся руки, с мольбой посмотрел на брата.

А я… где я? Что я тут делаю… сплю?

А как хочешь назови – Эдик снова прислонился к сидению, скрестив руки.

Объясни, наконец, мне надо проснуться?

Ты не во сне…

А где?

Чья-то воля привела тебя сюда, и здесь нет времени, есть только выбор – Эдик внимательно посмотрел на брата – видишь ли, брат, если это не твой выбор, значит, кому-то это было нужно, тебе надо разобраться.

Авданин хмурился и тер виски.

Я помню, что… поехал забирать семью Сергея из деревни… шел дождь – Авданин испуганно посмотрел на брата – я что, уснул за рулем?

Не знаю, тебе видней – спокойно ответил Эдик.

Я что, уснул за рулем и разбился… как и ты?

Пока что у тебя есть выбор.

Я что, загубил Машу – Авданин весь сжался и присел, Эдик сочувственно смотрел на брата, – я загубил малышку, Митьку?

Схватившись за голову, Авданин упал на колени, покачиваясь из стороны в сторону,  шепотом бормотал – как я мог, как я мог? — когда поднял голову, на его глазах были слезы.

Почему я, Эдик… кому это было нужно?

Значит, кому-то было.

Ладно я, обо мне только мать плакать будет, а Серегина семья, дети? Меня же все проклянут…

Может, твой Сергей и не хотел твоего возвращения – усмехнулся Эдик.

Что ты несешь, это же дети, Маша, которую он со школы любит. Это его семья, а он мой друг с детства, если ты это помнишь… ну, что ты так смотришь?

Чтоб изменить течение жизни, нужно просто иметь сильное желание. Делать не надо много, главное – желать. Последствия от этого могут быть чудовищными. Люди об этом просто не знают, они не знают долю ответственности за свои желания, за свои мысли, каждый день, вкладывая огромную силу в разрушение чужой жизни и их собственной. Онине знают о последствиях и не хотят о них знать, и жизнь не торопиться возвратить им долги зла сразу, она дает время опомниться, измениться. Любая выброшенная через мысли сила, восполняется большей и если она не несет любви, а через годы, она начинает пожирать изнутри. Мало, кто хочет творить, делиться, прощать – проще просить у жизни, требовать от нее. А жизньлюбит всех, она не может отказать,онапытается угодить всем, потакая желаниям вторых и третьих только из-за любви, она посылает долгие мучительные болезни, спасая черствые души через смерть невинных близких. Люди ослепли от количества желаний, они подменили ими саму жизнь и она пытается их вернуть к себе, привести их хоть к какой-то ответственности, — Эдик хлопнул по бензобаку «Харлея» -и это не твоя смерть, ты стал жертвой, дети стали жертвой…

Жертвой чего?

< >< >

Вернись обратно.

Авданин встал с колен, с мольбой смотрел на брата.

Эдик, что мне делать?

Разберись, с этого места явленно все, но времени у тебя немного, хотя времени здесь в вашем понимании и нет.

Отсюда можно увидеть жизнь любого?

Да, только скучно на это смотреть, все одно и то же.

В той далекой жизни Эдик был символом, кумиром. Авданин старался походить на старшего брата в одежде, в выражениях, в образе жизни. Эдик был на пять лет старше, но после его смерти, началась другая жизнь – армия, работа, жена, запои, потом развод и спокойная жизнь холостяка.  Верить в то, что произошло, Авданину не хотелось, он искал мысленные лазейки, что все это сон, и сейчас он, наконец, проснется. Но слишком яркими были ощущения, гораздо ярче, чем там, где он вырос и жил, хотя, что есть жизнь, в этот момент он уже плохо понимал, было только невыносимое чувство стыда за то, что он натворил, в первую очередь за Машу и ее детей. Он вспомнил, как едет по шоссе, идет дождь. Вот его глаза слипаются, голова опускается на руку, лежащую на руле. От прикосновения, он на мгновение просыпается, затем снова глаза начинают закрываться, рядом, с ребенком на руках, спит Маша. Машина уже едет посреди дороги… на встречу несется грузовик, моргает фарами , сигналит, он не слышит… расстояние сокращается….

Авданин вскрикнул, открыв глаза. Все эти события пронеслись перед ним  необычайно ярко, как будто он находился внутри машины и смотрел на происходящее со стороны. Громко колотилось сердце, отдаваясь ударами в висках.

Сосредоточься, собери волю, — Эдик взял его за плечо — разверни события по-своему, как ты хочешь, как должно быть.

Машина скользит по мокрому шоссе. Вот он клюет носом…  он засыпает… машина уже едет по центру дороги, навстречу грузовик. Авданин пытается крикнуть, разбудить себя,  – проснись! Проснись, идиот!!! Проснись, пожалуйста!!! – словно чья-то сила мешает достичь цели и выталкивает его назад. Последние, что он видит, испуганное лицо Маши и ослепительную вспышку.

Я не могу, Эдик, не могу, что-то мне мешает, я не знаю, как мне с этим справиться, я не могу…

Он лег на траву, закрыв лицо руками. Он повторял одну и ту же фразу, потом поднялся на колени. В колени больно впились острые камни. Он удивленно огляделся – трава и холмы исчезли, вокруг до неба окружают серые горы шлака. Авданин взял в руку горсть шлака, задумчиво высыпал ее перед собой, поднял мокрые от слез глаза на брата.

Где мы?

Там же, ты видишь вокруг свою беспомощность.

Я не могу, брат, понимаешь?

Вспомни, что было до этого. Зло может идти оттуда.

Авданин закрыл глаза и провалился в прошлое. Больница. Главврач в своем кабинете разговаривает с ним, уговаривая работать на полторы ставки, рассказывает ему, как его ценит, уважает  – а ведь не врет, все мысли видны, как на ладони…

— Юрий Александрович, Вы зарекомендовали себя, как очень ответственный работник, мы Вас ценим. У нас сложно сейчас с водителями, с хорошими водителями, и у меня нет выбора, как попросить Вас поработать ….

Нет, это не то…. Пространство изменилось со скоростью мысли – вот ему звонит Серега, просит съездить за семьей:

Юр, выручи, за мной не заржавеет…

Сергей сидит в халате, в своей квартире, на диване курит молодая девчонка, нервно слушая их разговор.

Спасибо, спасибо, друг, с меня хороший коньяк.

Сергей кладет трубку, виновато  подходит к девушке.

—  Ты же понимаешь, это дети, они же мои, я не могу их бросить. —  Сергей садиться перед ней на корточки, кладет голову ей на колени, — да, ты мне нужна, я без тебя не могу, совсем не могу, но… как бы мы были счастливы, если бы встретились раньше, почему мы не встретились тогда?

А как же любовь, разве это не главное, ты же мне говорил, что любовь от Бога, что ради нее можно на все пойти, все бросить?

Я бы очень хотел быть с тобой, очень, но не могу я пока. Пусть дети немного подрастут, я готов ждать.

Только я не готова, прости, хоть я тебя понимаю и люблю.

Она гладила голову Сергея, лежащую на ее коленях, потушила сигарету, — ладно, надо идти, давай одеваться.

Как бы я хотел все изменить, как бы хотел, — застонал Сергей.

 

Авданин открыл глаза. Перед ним, с усмешкой глядя на него, стоял брат.

— Что, удивлен?

Да… ну Серега, сволочь… ну дает…

Не осуждай других, на себя посмотри. В чем он виноват, в том, что захотел большего, чем имеет, а что имеет, ему уже мешает? Он сам страдает не меньше твоего, и жизнь разрешила его страдания, разменяла карты, как посчитала нужным, по своим законам.

Уже изменила?

Решай, времени мало.

Авданин закрыл глаза. Шоссе… машина… он засыпает… встречный грузовик… он пытается проснуться… вспышка света…. Нет, не получилось. Еще раз.

Он едет в машине… он засыпает… он кричит себе, — Надо проснуться! Надо! Надо! Очень надо! Ну, давай, давай же!!!

Какая-то сила каждый раз выбрасывала его обратно. Его охватывало отчаяние, он пробовал раз за разом, и не мог преодолеть неведомую власть. А может, брат все врал, может, это и не брат, и все что он видел в доме у Сергея неправда, иллюзия, обман и смерть или сон потешается над ним. Но что делать, ведь как ни крути, он заснул за рулем, он перевозил пассажиров, близких ему людей и безответственно заснул, загубил жизни детей, Маши – своей одноклассницы. Он с этим не сможет ни жить, ни умереть, он проклянет себя и уже проклинает. С этим нет места ни на земле, ни на небесах, и невозможно в себе найти силы это простить. Но что делать, что???

Он открыл глаза и увидел себя на дне ямы. Странное чувство – он был собой, но видел себя и сбоку и сверху и со стороны. Черный шлак скатывался с краев глубокой воронки в центр, засыпая его, затягивая в трясину из острых камней. Он пытался вставать, но соскальзывал и падал, вместе с осыпающимся шлаком на дно. Бороться с каменной стихией было все трудней, он упал в центр, раскинув руки. Над воронкой сгущались свинцовые облака, над краем, он видел лицо Брата.

Ты должен себя простить или ты погиб – кричал Эдик, — раствори в своей любви чужие желания, прости их, и ты победил… прости…

Я тебе не верю, я никому не верю.

Сомнение – это враги, они пришли сгубить тебя…

Я хочу исчезнуть отовсюду… из памяти, отсюда… чтоб меня не было.

Не можешь сам, проси Бога, погибнешь, брат, — голос Эдика звучал все глуше, воронка, засыпая его камнями, углублялась.

Я просил – зарыдал Авданин, вскакивая на колени, — я просил, но где он?

Он везде, в тебе, вокруг,вспомни молитву, помнишь, бабушка тебя учила… и меня, помнишь?

Я и так верил в него, но как он мог, — продолжал рыдать Авданин, — за что, почему…Я же старался жить честно, людям помогать, не воровал?

Время, Юра, — доносилось откуда-то сверху, — спасайся, погибнешь… соберись…

Что? Что я могу… кому молиться?

Крест, Юра, у тебя на шее крест, возьми его в руки и молись, попробуй еще, откажись от сомнений, их нет, они придуманы, чтобы сгубить человека, давай, брат, с крестом, с крестом возможно все, не только это…

Последние слова  слышались с трудом. Он сорвал с шеи крест, стал его целовать, обливаясь слезами, камни засыпали его по грудь, но он не обращал на это внимания, он видел единственное спасение и принял его, отказавшись от всего, в том числе от себя, и он увидел Свет. Свет приближался, пронизывая все миры, до самых кристаллов, и не было от этого света спасения, и этот Свет был любовь, которую Авданин не испытывал ни когда, и Свет этот исходил из его груди. Он увидел всю свою жизнь, всю сразу, где прошлое было едино. Ему было стыдно за неё, он видел её всю, состоящую из корыстных мыслей, мелких ничтожных желаний, Свет обличал её, и их природа была не от Бога, и ему было стыдно за них, и хотелось спрятаться, но спрятаться от этого Света было невозможно. Он услышал голос, который прозвучал в каждой его клетке и по всей вселенной:

ЕМУ РАНО!

Авданин вздрогнул от ослепившего его света дальних фар и крутанул руль вправо. Со скрежетом тормозов, мимо пролетела здоровенная фура. Санитарку занесло, она соскочила в кювет, подминая под себя кустарник, остановилась. Что-то испуганно прокричала Маша. Он выскочил из машины, вбежал на насыпь. Из остановившейся поперек дороги фуры, грязно ругаясь, к нему бежали два дальнобойщика. Лил осенний дождь. Авданин опустился на колени, потом лег на асфальт, прижавшись щекой к дороге.

Дождевая вода казалась необыкновенно сладкой.

– Жив, что ль? Лот, загляни в машину!

– Да, вроди все нормально, — прокричал от санитарки Иван.

– Ну что ж ты так, парень!

 

 

  История заключительная

 

В мае Москва расцветает. Первые теплые дни опьянили и вывели из домов всех, кто умеет радоваться солнцу и легким одеждам. Стайки голубей сновали у ног гуляющих по Смотровой площадке, подбирая раскрошенное печенье. Многочисленные дети, одетые в яркие одежды, пытались их ловить, звонко крича и маша ручками. Голуби перелетали с места на место, и нисколько на них не обижаясь.

Свадебный кортеж медленно подъезжал к Смотровой. В белом лимузине, красавица невеста в фате, рассматривала на пальце золотой перстень. Подружки и друзья разливали шампанское, радостно махали руками проезжающим мимо машинам.

— Тань, ты так и не рассказала, давно вы знакомы? — спросила подружка рядом так, чтоб не услышали другие.

— Два года.

— А чего так долго тянули, — не хотел…?

— Мы друзьями были, а потом поняли, что вместе лучше.

— У тебя жить будете?

— У него, в Петербурге.

— Значит, ты ездила в Эрмитаж и познакомилась там с Сережей! — с умным видом заключила подружка.

— Нет, он приезжал… это грустная история, Кать, просто… просто он был последним, кто видел сестру.

 

—  Так девочки, приехали, вылезаем из машины!

—  Шампанское, шампанского ящик бери, мы тут на полчаса!

— Танька, ну ты сегодня такая красавица!

— Лучшая невеста на весь белый свет!

— Нет, Серега, невесту только на руках!

— Ну сколько можно, пожалейте жениха!

— Аккуратней, дорогу!

— Ребят, регламент такой: фоткаемся, пьем, целуемся, запускаем шары в небо!

— Нет, лучше: сначала целуемся, пьем всегда, а дальше что будет!

— Цветы, цветы давайте! в руки невесте!

— Итак, господа, на фоне Москвы, прекрасная пара молодых увековечит этот день десятком ярких фотоснимков.

— Так, тихо, не дышать и не толкаться! Птичка!

— А свидетели?

— Еще раз со свидетелями. Пожалуйста, на арену… чуть ближе, еще раз. ВЫСОКОХУДОЖЕСТВЕННО!

— Наливаем! Пьют все!

Пили все. К невесте подошел друг жениха, шепнул ей на ухо:

— Таньк, давай мы Серегу разыграем.

— Что, опять меня своруете, — Таня засмеялась.

— Да нет, фотку хотим смешную сделать. Ты встанешь фотографироваться с ним, а мы тебя подменим.

— Как подменим, кем?

— Да все нормально, давай, — друг махнул ребятам согласие.

— Так, еще одна фантастическая фотка. Жених должен закрыть глаза, чтоб не исчезла магия. Пожалуйста.

— Ничего не вижу, честно!

— Обнимай жену и открывай глаза!

Все смеялись вместе с невестой. Сергей стоял, обнимая за бедро надувную куклу. Ему показалось, что все стало происходить как-то замедленно: медленно, растягивая движения, двигались люди, смеялись друзья, плавно с эхом, разлетались звуки. Сергей отшвырнул куклу вниз, за ограждения, куклу подхватило ветром и понесло по склону горы. Сергей постоял еще мгновение, посмотрел на Таню, потом сам перемахнул через забор и побежал вниз, к реке.

Мимо плыла длинная баржа. От неё красиво расходились волны, лаская берег по всему её длинному пути. Сергей сидел на гранитных ступеньках, глядя в воду. В воде искрились лучи солнца, как бы разговаривая с ним. Он смотрел на них задумчиво. Сзади подошла Таня, сняла туфли, и не жалея своего белого платья, села рядом. Платье трепал ветер, его края почти касались воды.

— Что случилось, Сережа, — дрожащим голосом спросила она.

— Все хорошо, дорогая. Просто нам Светка передала привет. Думаю, она за нас рада.

Они поцеловались.

 

 

 ЭПИЛОГ

 

Звезды. Большие и яркие, от края до края. Что проку в бездонной черноте неба, не будь оно засеяно звездами. Они все разные, вроде точки мерцающие, на первый взгляд, просто, некоторые побольше, пожирнее, а посмотришь внимательно на одну из них – чувства рождаются странные, а на другую – другие чувства и другой трепет в груди… Получается, сколько звезд, столько и чувств, а звезд много, всех не счесть. Ветер подул, лицо приласкал, и звезды зашевелились, потому что в воде отражались, в дорожной луже, хоть и лужа мелкая, после летнего дождя, к утру уж высохнет. А дождь тоже с неба воду льет, звезды закрывает облаками, стыдится, не хочет, чтоб они видели, как лужи получаются. Грузовик промчался, и прям по луже, какие там звезды, муть сплошная, но ничего, муть осядет, снова звезды покажутся, снова засияют.

 

Все права на использование данного произведения принадлежат автору.

 

Москва 2004 — 2011год.

 

Меню